Елена Комиссарова (adzhaya) wrote,
Елена Комиссарова
adzhaya

Categories:

"Восточный коридор" Валентина Виноградова, 1966

Восточный коридор: Сюрреалистическая военная киноповесть
Беларусь, 1966, ч/б, 97 мин.
Реж. Валентин Виноградов, сценаристы Алесь Кучар и Валентин Виноградов.
Оператор Юрий Марухин, художник Евгений Игнатьев.
В ролях: Регимантас Адомайтис, Людмила Артамонова и др.

Развёрнутый, подробный отзыв в жж

Текст на сайте одного из телеканалов

О художнике Евгении Игнатьеве, в том числе о его работе в кино

За компанию: список "5 фильмов, которые обязан посмотреть каждый белорус" Я не белорус, но мне тоже интересно.

Общее для отзывов и рецензий на "Восточный коридор" - его ненормальность, резкий выход за рамки ожидаемого.
От фильма о трагических буднях белорусских подпольщиков, с потерями проводящих операции против оккупантов, не ожидаешь игр с пространством. Дом, где живёт подружка Ивана Лобача Женька, изнутри кажется прямо-таки гигантским. Поэтому когда понадобилось продемонстрировать отдалённость, отчуждённость Ивана и Женьки, актрису просто разместили в глубине кадра. Не знаю, о каком точно расстоянии говорят линейные пропорции мужчины на переднем плане и женской фигурки у окна, но, по-моему, между ними никак не меньше пяти метров, а ведь комната передним планом ещё не кончилась.


Не ожидаешь нарушения оси действия, когда движение камеры фиксирует дезориентированность зрителя относительно положения персонажей в пространстве кадра. Из-за этого сначала мне было непонятно, действительно ли Зязюлю подстрелили и арестовали на узкой улице или же это был случайный прохожий, а Зязюля нырнул в переулок.
Дальше больше. Во время разговора скульптора с начальником тюрьмы (или шефом местного гестапо?) камера сделает кульбит, и зритель с удивлением обнаружит себя наблюдающим за персонажами с того же расстояния, но уже с противоположной стороны, хотя движение камеры обозначило удаление от персонажей. Не стану утверждать, что мне каждый раз нравились такие эксперименты оператора.
Вот этот эпизод. Обратите внимание на антураж. Мирский замок, подлинные исторические развалины.


Не ожидаешь игр со временем. Когда, в какой момент Иван Лобач оказался в одной "камере" с остальными, при том что в ходе захвата ему прострелили ноги и затем держали в камере-одиночке?


Не ожидаешь медитативных кадров, передающих не действие, а эмоции или символы. По крайней мере, когда речь идёт о советском военном фильме 1960х годов.
Вот например, такое: сквозь лесной туман мужчина в фашистской форме несёт раненую еврейскую девушку мимо берёз, сверху донизу испещрённых следами порезов.




Кадр, который можно было бы назвать "Две сестры". Если только вы сумеете разглядеть сестёр в полосках света и тени.


Свидание женщины с заключённым мужем. Через два ряда металлической сетки. Силуэт овчарки не даёт забыть, что рядом, за кромками кадра, - враги.



Камера пыток - симфония белого цвета, даже если этого не видно на моём скриншоте. Палачи безлики, но это только на первый взгляд. Со второго взгляда видно, что ничто человеческое им не чуждо, - в руке у парня пивная бутылка.



Кстати, обратите внимание, тесный каземат кажется весьма просторным из-за расстановки в кадре и ракурса съёмки трёх актёров.


Женские образы - прекрасны. Какими же ещё могут быть трагические музы войны.













Главный герой "Восточного коридора" - брутальный подпольщик Иван Лобач (Регимантас Адомайтис). Он производит впечатление человека действия, в то время как его товарищи проваливают все операции. Впрочем, и Лобач провалил все свои операции. Удачной оказалась только акция по похищению баржи зерна, которой руководила художница Людмила. Голос диктора за кадром зачитывает победные реляции о десятках фашистских чинов, уничтоженных партизанами и подпольщиками.



В движение сюжета заложены особые шероховатости, неровности, заставляющие сомневаться в расстановке плюсов и минусов чуть ли не в каждом эпизоде. Любой героический поступок может быть осмыслен в категориях безжалостной бытовой логики. Например, в квартире редактора-коллаборациониста Сапуна Иван стреляет в опасного незнакомца сквозь застеклённую полупрозрачным стеклом дверь ванной комнаты. Если бы стекло было прозрачным, Иван бы увидел, что испугавший его силуэт автомата - это силуэт руки бреющегося мужчины в момент использования опасной бритвы.

Текст Александра Шпагина "Религия войны (Субъективные заметки о богоискательстве в кинематографе о войне)" в журнале "Искусство кино" №6 за 2005г. открыт только зарегистрированным пользователям www.kinoart.ru
Поэтому позволю себе процитировать фрагмент статьи, относящийся к "Восточному коридору":
"В кинематограф приходит удивительный человек — белорусский режиссер Валентин Виноградов, абсолютный еретик, обогнавший свое время лет эдак на тридцать.
...В следующем фильме Виноградова «Восточный коридор» оккупированный немцами город представлен в духе абсурдистского карнавала, где все привычные знаки и стереотипы сдвинуты с закрепленных за ними мест. Каждое действие выкручивается в бессмыслицу, в хаос. И только концлагерь несет в себе какое-то смысловое начало — в нем хотя бы можно ощутить себя среди таких же, как ты, узников и попытаться совершить побег — в невнятную и параноидальную «свободу», где все подозревают друг друга. «Дайте мне другую войну!» — кричит брошенный в застенок один из персонажей фильма, сам уже не в силах разобраться, свой он или чужой.
Здесь уже такое отстранение, что диву даешься — нечто подобное в конце 60-х можно увидеть только в чешском кинематографе о войне.
«Восточный коридор» был выведен из репертуара Всесоюзного кинофестиваля, в котором участвовали почти все картины, созданные в 1967 году, как антихудожественное произведение. И «выводили» его отнюдь не идеологические власти, а самые что ни на есть шестидесятники — либеральные критики и кинематографисты".

Конец цитаты.
Если я правильно разобрала, упомянутая А.Шпагиным реплика-крик о "другой войне", на самом деле, звучит так: "Дайте нормальную войну! Без заложников! Чтобы не отбивали мочевой пузырь, чтобы в кишки не зашивали живых крыс!"

Совершенно необычны для советского кино многочисленные аллюзии на Библию.
Два эпизода фильма происходят в храмах.
Сначала приговорённый своими (!) к расстрелу подпольщик Иван Лобач встречается с председателем подпольного горкома Зязюлей в соборе Святого Духа, чтобы привести доказательства невиновности приговорённого своими (!) к расстрелу "предателя" Олеся Дубовика.
Позже безнравственным способом (предложив секс с малолеткой) подпольщики заманивают фашистского "директора по снабжению" в костёл, превращённый в зерновой склад. Руки Христа вскинуты над горой пшеницы, слева сладострастник Франц Сергеевич, справа девчонка.



Хотя до сдачи врагу девичьей чести подпольщики дело не довели, Франц Сергеевич успел порвать на девчонке платье и потискать за грудь.

Ошалев от произошедшего, девочка в опустевшем храме снова и снова сыплет зерно в полураскрытую ладонь Христа. Ради этого зерна (в лесу голодают партизаны) её чуть не подложили под немолодого мерзавца. Зерно для партизан, зерно для Христа... символика прозрачна, но слишком уж прямолинейна. Согласилась бы девочка стать низким средством для высоких целей, если б сама не голодала? Фокус в том, что зритель не узнает, просто ли выследили антифашисты нужного им человека или же осознанно послали девочку завлечь врага в уединённое место.



Библейские аллюзии продолжены в репликах.
Художница сравнила мужа-скульптора с апостолом Петром.

"Я похож на апостола Петра?" - вопрошает приятелей скульптор, знающий о перенесённых подпольщицей-женою истязаниях, но решившийся вернуться в логово врага, потому что там страдает его жена. - "Нет, я похож на него", - и показывает на копию фрагмента фрески Микеланджело Буонарроти "Страшный суд".

Апостол Пётр, как известно, прославился неожиданной для всех духовной слабостью в принципиальный момент, трижды отрёкшись от Спасителя. А на фреске Микеланджело изображён грешник, прозревший бездну отчаяния и от ужаса не имеющий сил уже и отрекаться.

К речевым фигурам прибавим и топонимику. Дожившие до финала персонажи договариваются встретиться на Кальварии.
Кальвария - синоним Голгофы.

Логично, что визуальный строй фильма тоже поддерживает библейские аллюзии.
Само собой, прямой отсылкой к Ветхому Завету является весь эпизод утопления карателями в гетто большой группы евреев. К сожалению, скриншоты мне сделать не удалось, так что подкрепить слова кадрами из фильма не смогу. Люди с кричащими детьми мечутся в сбрасываемой из шлюза воде, пара десятков человек в ожидании своей очереди выстроилась в импровизированных белых одеяниях, словно для религиозной церемонии, а одна девушка голышом (!) вслух громко взывает к Богу, как жрица. Эпизод нарочито приближен к классическим схемам ритуалов массового жертвоприношения.
Некоторые кадры, в содержательном смысле не имеющие переклички с библейскими сюжетами, выстроены, тем не менее, по канонам ренессансной живописи на религиозную тематику.
Если в этом кадре в экспрессии мужской и женской фигур (раненый Иван и Фреда) персонажи итальянских фресок угадываются только случайно, без какого-либо конкретного сходства...


...то пластика фигур и необычный ракурс этого кадра прямо отсылают к сводам итальянских соборов, откуда на прихожан взирают святые мученики.


Православная символика если в "Восточном коридоре" и задействована, то я этого не заметила. Как не заметила и никаких кивков и книксенов в адрес русской культуры. Получилась такая изолированная, локальная война, без отсылок от частного к общему. То есть такая война, какой она и была на самом деле для каждого отдельно взятого жителя оккупированной территории - не имеющего доступа к сводкам с фронта, боящегося лишний раз высунуться на улицу, маскирующего свои контакты с друзьями.

Зато, как совершенно справедливо заметил palysandr, через образы скульптора Егора и художницы Людмилы проблематика "Восточного коридора" намертво сцепляется с духовными поисками "шестидесятников" - в том числе с декларативностью, умозрительностью их манифестов. Тут война народная, священная война, а господа художники водку пьянствуют, господа журналисты упражняются в конформистском согласии с властями, и вообще!
Музыкальное оформление фильма также задаёт настроение, отличное от того, с которым мы, зрители, привыкли погружаться в ужасы войны. Музыка порой прямо-таки легкомысленная, больше подходящая для производственной мелодрамы.

В общем, кругом внесовестское кино. От случайного к общему, от общего к случайному, минуя частное и типичное. Наплевав на евклидову геометрию. Без жалости к мученикам и со страхом повторить их судьбу.
Tags: 1960-1969, арт-кино, белорусское кино, военное кино
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments